Часть 2.
Я держу свою дверь закрытой
Чтобы стучалась она перед тем, как ко мне войти
Чтобы не оказалась она той, мною давно забытой,
Той, с которой мне не по пути

Вы знаете, что скрывается за улыбкой? Вы знаете, как сложно бывает порой смеяться? А ведь, кажется, это так просто – напрячь двадцать лицевых мышц, чтобы создать на своем лице это приветливое и ласковое выражение.
С каждым днем Рональду Ноксу становилось все труднее улыбаться, а когда он только заступил на эту должность его, наоборот, тянуло делать это все чаще.
Улыбка – как протест против серых будней, как вызов, брошенный мрачному мужчине в костюме. Улыбка – как напрасная надежда получить улыбку в ответ, тающая с каждым днем, проведенным в этом кабинете, за столом напротив.
И ведь предыдущий жнец, занимавший эту должность, уходя с нее, сказал:
- Нахлебаешься горя с бюрократом ты. Эдакий ты живой и веселый, а у него в груди сердца нет – только часы тикают, отмеряют – насколько опоздал, да к которому часу отчеты сдавать.
А Рональд с самого первого дня своей шинигамской жизни никому не был нужен. Родители всегда заняты, няня вечно болтает по телефону, однокурсники о нем вспоминают, если только что-то надо. Даже милым девушкам из вышестоящих отделов организации он требуется лишь затем, чтобы развлекать их на скучных корпоративах.
Греллю Сатклиффу он, тем более, не сдался. Просто лишние уши для того, чтобы в них можно было слить рассказы о своих любовных приключениях. Он приходил и спрашивал «как дела» и не желал слышать иного ответа, кроме как «хорошо». Он влетал красным торнадо в комнату и злился, веселился, пел.
Рональду Ноксу его общение с Греллем часто напоминало диалог глухого с немым… Точнее, монолог, в котором Сатклифф высказывал все, что думает и чувствует, совершенно точно зная, что никто не возразит и не осудит. Да, если бы даже и пытался сказать, разве был бы он услышан?
Он приходил, говорил и, потрепав по голове, скрывался в ночи, каждый раз оставляя после себя куда больше вопросов, нежели ответов.
Иногда Рональд задумывался о том, было бы лучше, если бы Грелль вдруг на минуту замолчал для того, чтобы услышать своего безмолвного собеседника…
Нет, это невозможно. Он слишком занят своими собственными чувствами, своей любовью, ненавистью и горем. Он слишком погружен в свои собственные переживания, для того, чтобы вынырнуть на поверхность и увидеть, что еще кто-то, совсем неподалеку, так же, как и он, тонет, отчаянно барахтаясь. И… каждый из этих сотен тысяч утопающих мог бы помочь другому… но они слишком сосредоточились на том, чтобы спасти самих себя.
Даже Уильяму он был не нужен – каждую секунду их совместной работы Ти Спирс давал Ронни понять, что он и без него прекрасно со всем справится, а на должность Нокса и вовсе назначили лишь для того, чтобы не обидеть «лапу», которая у Ронни была довольно мохнатой. По слухам, эта самая «лапа» вполне могла щелкнуть по носу Ти Спирса в случае, если тот сделает что-то не так. Но Уильям ничего не делал… ни хорошо, ни плохо… просто не делал.
«И вы здесь все такие несчастные, обиженные, горюющие и озлобленные. А я вам улыбаюсь так искренне, что скулы сводит от боли. Я смеюсь вам в лицо – у меня все хорошо!»
- Диспетчер Нокс, почему вы улыбаетесь? Кажется, ваша работа совсем не предполагает наличие этих клоунских гримас.
Уж кому, как не Ти Спирсу, который однажды пошел работать в цирк, говорить о «клоунских гримасах». Улыбка Рональда стала еще шире.
- А вы можете улыбнуться?
- У меня нет на это времени.
- Нет пяти сотых секунды для того, чтобы заставить работать двадцать лицевых мышц? – уточнил Рональд.
Ти Спирс поправил очки и… что-то изменилось во взгляде начальника. Он стал немного мягче, чуть-чуть теплее. Словно солнце в феврале, когда зима уже устала морозить, а до весны еще далеко, оно лишь заставляет слегка подтаять узоры на окнах, чтобы увидеть сквозь них… Наконец-то увидеть в стекле что-то кроме своего отражения.
- Улыбка предполагает искренность чувств, диспетчер Нокс. Я могу выкроить пять сотых секунд и напрячь необходимые мышцы. Честно. Но это будет не более, чем ложью. Вы ведь не считаете меня лжецом?
- А вы захотите улыбнуться – и улыбнитесь.
Это очень сложно – заставить захотеть другого сделать что-то, что выгодно тебе. Это очень страшно – стоять так близко и чувствовать расстояние, разделяющие их. Метафизическое расстояние между ними было гораздо больше. Именно оно мешало каждому из них преодолеть пару метров и повиснуть в объятиях друг друга. Но... надо ли?
- Я надеюсь, что тот бред, который вы несете сейчас, диспетчер Нокс, вызван переработкой и недосыпанием…
Он врал. И, больше врал самому себе, нежели Ноксу. На самом деле он ни на что не надеялся, ни во что не верил. Он просто знал и эти знания пугали его, как и всякие знания пугают того, кто владеет ими. О, сколько раз Уилл видел этот взгляд! Голодный, жаждущий. И сколько раз надежда в глазах, что смотрели на него сменялась отчаянием. А потом и оно уходило, оставалось только холодное спокойствие. Ти Спирс убивал и был, пожалуй, самым страшным из всех убийц – он убивал надежду, он выжигал душу до тех пор, пока белый пепел этого пожара не превращался в снег, холодной метелью укрывавший пожарище. От чего-то холодного не может быть тепла.
- …идите домой…
Как сложно сказать эти четыре слова, наверное, сложнее, чем «я люблю тебя». Ноги начинают дрожать, и взгляд опускается вниз. Язык не поворачивается и вместо четкого ответа – лишь неразборчивое бормотание.
- Что вы сказали, диспетчер?
- Не важно…
Рональд тогда нашел в себе силы заглянуть в глаза Уильяму. Это все равно, что смотреть в дуло пистолета, уже взведенного и готового разнести твою голову на кровавые ошметки мозгов и осколки костей черепа. И, самым безрассудным, пожалуй было бы сейчас его поцеловать.
Вы знаете, как сложно целовать? Казалось бы – все те же мышцы: язык, губы. Так просто – сделать шаг вперед и…
- Идите домой.
Это стоило бы сделать. Стоило бы заткнуть его рот поцелуем, чтобы он не произнес этих страшных слов, чтобы не отдал этот приказ. Потому что…
«Я не хочу домой… Я не хочу домой!»
- Да, конечно, мистер Ти Спирс…
Как часто мы делаем то, чего не хотим?

Часть 4.
Да зима заколдует мой город взмахом белого платья
И по всем телеграфным столбам струны блудницы-скрипки...
(с)

Гремит вечеринка. Он наблюдает из угла, как наблюдает за подобными корпоративами всегда. Он не танцует и не пьет, но просто присутствует, потому что это необходимо. А сегодня он здесь, потому что наблюдает за Рональдом.
«Я надеюсь, ты счастлив сейчас. Честно. Я вижу, как ты смеешься. Интересно, о чем ты думаешь? Что за песни играют в твоей голове? Те же самые, что ты так часто напеваешь за работой? Или какие-то особенные? И потому, что ты так хорошо чувствуешь себя, мне хочется наблюдать за тобой…»
Он поднимает бокал, рассеянный свет преломляется сквозь стекло и шампанское. Пузырьки поднимаются вверх и мелкими брызгами повисают над поверхностью стакана. И хочется улыбаться, глядя на то, как улыбается он. Улыбается не Уиллу… ну и ладно!
«…Ты так часто прикасаешься к себе. Трешь подбородок, теребишь мочку уха. И прикрываешь рот кончиками пальцев. Так делают те, кто слишком много врет. Я вижу улыбки в ответ на твои слова. Над чем ты опять смеешься?»
- …и тогда осьминог говорит вомбату: «Эй, ведь пингвин сильнее тебя!».
Новый взрыв хохота. Градус крепчает и надо покинуть это место, здесь уже никто не хватится. Все слишком счастливы и… все так же эгоистичны. Счастье тоже может стать клеткой, не менее тесной, чем горе. Счастливые люди так же ужасны, как и те, кто несчастен. Так же слепы. Когда кто-то счастлив, он просто не может понять, как это – быть несчастным, он не может перестать радоваться жизни для того, чтобы начать сочувствовать.
«Зачем вообще…»
Уилл просто встал и ушел, прекрасно зная, что никто не остановит его. Никто не захочет, чтобы он остался, никто не дернет его за руку и не спросит… ни о чем.
Он поднялся наверх, в свой кабинет и снова, дыша на стекло, пишет о том, что хотел бы услышать. И, забирая пальто, уходит прочь из тепла и праздника на холодную снежную улицу. Зная, что его никто не остановит и, надеясь, что кто-то это все-таки сделает.
А в зале так весело. Смех и музыка… но Ноксу не хватает чего-то. Взгляда. Присуствия.
- Мне надо идти…
«Мне надо променять эти счастливые лица сотрудников, которые всегда мне рады, на одного… который никогда не улыбнется мне…»
И, может быть, это неправильно, но это – единственный выход. Через двери, вверх по лестнице. Прочь от музыки и смеха в тихий кабинет. Прочь от света, прочь в темноту, туда, где в тишине слышно, как падает на подоконник снег.
Когда ушла осень? Когда наступила зима? И… далеко ли еще до весны?
Хлопает дверь, чиркает спичка. И тень отступает, прячется по углам от яркого пятнышка желто-красного света.
Уилла здесь нет. Он ушел, он сейчас, наверное, уже далеко. На его плечах ветер и снег… Он ушел и оставил размытое пятно на окне.
Рональд подошел ближе. Набрав в легкие побольше воздуха, он снова и снова дышал на стекло и читал эти письма, послания вникуда пальцем по стеклу.
Я не хочу домой. Пусть здесь будет солнце. Останься. Останься. Останься. Это кофе похоже на яд. Доброе утро, стекло. Выхода нет. Останься. Останься. Вечность. Вселенная. Надежда. Навыворот мир. Его слезы пахнут проявителем. Останься. Массовое помешательство. Смертность. Изгнание. Что стоит? Я так же, как и ты. Ошибка. Утопия. Останься. Останься. Останься. Останься. Останься. Останься. Останься.
Останься. Я не хочу домой.
Часто ли, когда читаешь написанное, слышишь, как кричит о том, о чем писал тот, кому принадлежат эти строки? Рональд никогда не слышал, как кричит Уилл, но почему то именно сейчас, читая эти послания на стекле, он ясно слышал этот голос… надрывный, полный отчаяния голос того, кто сам себя запер в холодную ледяную клетку и повесил огромный замок, ключ от которого выбросил в бездну ада. И теперь Рональд считал своим долгом спустится за ним в преисподнюю. Или найти отмычку.
«Эти чертовы стены, это проклятое окно! Весь мир сговорился и, точно живой, невидимыми пинками отправляет меня куда-то прочь. Прочь!!!»
Он вылетает из кабинета, словно спасается от пожара. На самом же деле горело только его сердце. Снова лестницы, переходы, коридоры… Холл. Двери. Скрип. Ветер задувает снег в просторное помещение, где он, ложась на пол, сразу же тает, превращаясь в грязные капли на сером мраморе.
Он вылетает на крыльцо библиотеки и замирает. Снег падает, кружится и блестит в свете фонарей. Снег танцует под тихую музыку, отзвуками доносящуюся из банкетного зала. Вальс, старый, как мир, играет, фальшивя, оркестр. И он видит того, кто не хочет идти домой. Того, кого он так хотел бы увидеть.
- Мистер Ти Спирс…
Так обращаются к тому, к кому обращаются с молитвой. С надеждой. С любовью.
- Да, диспетчер Нокс.
Он оборачивается. Судя по снегу, лежащему на плечах, налипшему на черное сукно пальто, он стоит уже давно. Так давно, что занесло снегом короткую цепочку следов от выхода до середины двора.
И снова между ними расстояние, огромная черная пропасть, в которую падает снег, в которой диким раненым зверем воет ледяной ветер. В которую упадет каждый из них, если сделает шаг навстречу.
- Уилл…
Так срывается голос, так дрожат ноги, оскальзываясь на заснеженном мраморе. Так дрожит, не то от холода, не то от слез, это тело. И он делает шаг. Другой. Третий. Сокращается расстояние между ними и последние движения – уже бегом, чтобы поскользнуться, чтобы упасть перед ним на колени.
- Диспетчер Нокс, вы пьяны…
Уилл протягивает руку, предлагая помощь, чтобы подняться. Но Рональд хочет стоять перед ним на разбитых коленях. И кровь, просочившись сквозь тонкую ткань брюк, пропитывает белый снег.
И этот взгляд снизу вверх. В нем с каждой секундой все больше отчаяния. Он смотрит мимо Уилла, куда-то в черно-серое небо, с которого сыпется снег.
«…Где-то в этой тьме есть свет, который я никак не могу отыскать. Может, это не тьма. Может, я просто слепой…»
И он опускается вниз, медленно встает на колени. Он хочет показать, насколько равными они могут быть. Он может показать, и показывает, что он тоже хотел бы встать перед Ноксом на колени, так же как и Нокс стоит перед ним. Он позволяет себе эту слабость, потому… потому что это – сила.
- Ну что вы…
- Уилл… - глаза фокусируются на его лице, которое выражает все такую же презрительно-отсужденную маску. Рональд смотрит на свое отражения в стеклах прямоугольных очков . Бледное лицо, дрожащие губы и слезы блестят в свете фонаря. Или это снег растаял?
- Я уже очень много лет, как Уилл, но все же предпочитаю, чтобы вы обращались ко мне должным образом и соблюдали субординацию, диспетчер Нокс.
Мы так боимся проявлять чувства, потому что боимся быть слабыми. И даже не знаем о том, что наши чувства похожи на воду, которая, как известно, всегда найдет себе путь.
- И встаньте с колен. И идите домой…
А он не может встать. Он уже достаточно долго был сильным и что-то треснуло, сорвалось и рассыпалось. Он сжимает руки и впервые, за долгие годы, говорит то, что действительно так давно хотел сказать.
- Я не хочу домой.
И надо бы ответить, но виснет молчание. Холодное, точно погода вокруг. И, кажется, слышно, как воет наверху ветер, как вальс отыграл и сменился на диско. Как трещит по швам и рвется на части его сердце. И надо бы ответить, но он молчит. Его губы заняты чем-то, что заменит тысячи слов. Холодные, бледные, нежные… желанные, как и этот поцелуй. Пусть не достаточно страстный, пусть продиктованный отчаянием, а не любовью. Но все же поцелуй.
- Впредь надо говорить о своих желаниях, диспетчер Нокс. Мы – жнецы, но не экстрасенсы.
- Поцелуйте меня еще раз…